Старый Херсон Сергея Сильванского




Советизация краеведения

Даже если бы Сильванский чудом не подвергся «чистке» в Херсоне, то с каждым прожитым днем жизнь в родном городе становилась бы для него все большим кошмаром. Ведь местная власть решила покуситься и на ту область его деятельности, без которой он не мыслил себя, - исследования по истории и культуре Херсона. 20 апреля 1930 года «Наддніпрянська правда» опубликовала статью председателя спешно созданного в то время Краеведческого Общества А.Костюченко «Завдання краєзнавчої роботи на Херсонщині». Фактически, то был настоящий манифест власти, провозглашавший ее намерения в деле сохранения, изучения и популяризации исторического наследия нашего края. Статью Костюченко нельзя читать без содрогания.

Шарж А.Е. Крученых на батальонного командира Модлинского Генерал-Адьютанта Корнилова полка Сергея Дмитриевича Тахчогло, проживавшего по Греческой улице в собственном доме. 1909 г. По сведению И.Д.Ратнера, в 1905 г. он расстреливал "черную сотню". Из фондов ХОКМ.

Согласно ей, «питання краєзнавчої роботи на Херсонщині є одне із найважливіших завдань радянської суспільносте», потому что «Херсон і Херсонщина занадто багаті на історичні матеріяли (революційні і передреволюційні), а також на фльору, фавну, геологію і етнографію», однако, оказывается, несмотря на выдающиеся достижения в изучении истории и культуры нашего края, полученные благодаря неутомимой деятельности всемирно известного ученого В.И.Гошкевича и целого ряда других талантливых херсонских подвижников на протяжении последней четверти XVIII - первой трети XX веков, - «цю досить велику роботу в значній мірі не лише не почато, а навіть і не вивчено як слід, вона ще не захопила широкі кола трудящих». А чтобы решить эту проблему, Костюченко предложил - от имени Херсонского Краеведческого Общества - «залучити до Товариства та до краєзнавчої роботи широкі маси робітників, селян і трудової інтелігенції». Причем не как-нибудь, а с помощью «особистого листування та постановки доповідей на зборах профспілок і по підприємствах, виділяючи доповідачів із складу членів Краєзнавчого Товариства».

Трудно представить, как Сильванский вписался бы в такую примитивную и безнадежную концепцию со своим «Старым Херсоном» и другими исследованиями, явно не совпадавшими ни по духу, ни по направленности с представлениями советской власти о развитии краеведения в Херсоне и нашем регионе вообще. Впрочем, Костюченко предлагал эффективный, с его точки зрения, путь: «Наявність надзвичайно солідного кадру працівників різних державних і кооперативних організацій і підприємств Херсону висуває перед Товариством питання - зацікавити і притягти цих працівників до краєзнавчої роботи. Таких працівників є чимало на іхтеологічній станції, в природничім, історічно-архіологічнім, педагогічнім музеях і музеї інтенсивних культур, у ВУСОР'і, Центральній бібліотеці, Окрархівуправі, ХІНО, Сільгоспінституті та ін.».

Озвученный с помощью Костюченко манифест советской власти по решению проблем херсонского краеведения предполагал, что этим самым краеведением - чем дальше, тем больше - будут заниматься не какие-то там одиночки в роде «бывших» Гошкевича, Сильванского и других, а сознательные массы. Более того, дело будет поставлено на поток: «Щоб розгорнути роботу в окрузі та втягти широкі маси радянської суспільності і, зокрема, абітурієнтів Херсонських ВИШ'ів, до краєзнавчої роботи, правління Товариства вирішило організувати сітку кореспондентів для збирання краєзнавчого матеріалу, охорони його і транспортування. Товариство також ухвалило утворити в Херсоні кабінет вивчання Херсонщини. Для збирання фольклорного матеріалу визнано за потрібне притягти вчительство та учнів шкіл. Влітку буде почато масове фотографування цінних об'єктів краєзнавства, а також будуть видані фото-листівки. Усю краєзнавчу літературу в Херсоні буде сконцентровано в Центральній бібліотеці».

Кроме того, в своей статье Костюченко обратился ко всем организациям и учреждениям, а также к отдельным людям, имеющим «роботи краєзнавчого характеру», просто «віддати їх в розпорядження Товариства». В дальнейшем «Наддніпрянська правда» не приводила примеров передачи материалов краеведческого характера этому Обществу, а потому неизвестно, как были реализованы безумные инициативы его председателя.

Обещая «розгорнути широку роботу» по изучению «фльори Херсонщини, фавни, геологи, промисловості, колгоспруху, фольклори і пам'яток культури», Костюченко сообщил, что возглавляемое им Общество «починає готувати матеріяли для видання довідника Херсонщини і друкованого органу "Краєзнавство Херсонщини"».

Вероятно, на тот момент изучение и пропаганда краеведения еще не были таким угрожающе обязательным делом, как, например, заготовка мяса, возводившаяся в ранг наивысших политических приоритетов власти, а потому Костюченко, как бы извиняясь, застенчиво напомнил общественности, что «членські внески до Товариства значно зменшені: вступний внесок - 20 коп., членські - 1 крб. 20 коп. на рік, замість 6 крб., як це було дотепер». Подумал председатель Общества и о безработных членах профсоюзов, красноармейцах и студентах, которые должны были платить «лише вступний внесок».

Конец статьи-манифеста Костюченко, естественно, выражал волю и надежды партии: «Сподіваємося, що краєзнавча робота на Херсонщині, під проводом партійних і радянських організацій, при активній участі геологів, ботаників, зоологів, економістів і істориків, набере певної ваги».

Таковы были перспективы...

 

Шенфинкель в судьбе Сильванского

Сильванский предвидел печальные последствия политических «чисток», целью которых было выявить якобы враждебных Советской власти «бывших» и разного рода «попутчиков». Не ожидая, когда его самого беспощадно «вычистят», он фактически сбежал из Херсона, как то делали многие обреченные «бывшие» по всему СССР в надежде спастись от надвигавшегося на них «красного молоха». Сейчас представляется возможным установить некоторые обстоятельства этого поворотного и, как оказалось, спасительного момента в его судьбе.

Херсонские соратники и проводники дела Ленина. Это они закладывали в нашем городе основы того политического режима, который начался с захвата власти в октябре 1917 г.

В цитированном письме Сильванского к Иванченко от 20 мая 1930 года упоминается имя Веры Константиновны Шенфинкель (1867-1928). Она родилась в Херсоне в семье земельного арендатора, «тяжело болевшего и обедневшего» (Э.Е.Писаренко), окончила Женскую гимназию в Херсоне и Высшие женские (Бестужевские) курсы в Петербурге. Из «северной столицы» в родной город Шенфинкель вернулась в 1889 году и получила постоянную работу «от петербургского статистического Комитета и на этот заработок кормила себя, свою мать и братьев» (С.А.Сильванский). В то же время она начала служить в Херсонской - тогда Общественной - библиотеке. Как писал Сильванский в своем исследовании «Віра Костянтинівна Шенфінкель», опубликованном в Киеве в 1930 году, «работа в Библиотеке была добровольной, бесплатной, но она очень увлекала Веру Константиновну, которая ежедневно работала среди книг [по] 6-7 часов».

С именем Шенфинкель связаны большие успехи Херсонской Публичной библиотеки, являвшейся главным культурным центром города. Вера Константиновна воспитала целую плеяду учеников и последователей, продолжавших ее дело. Разумеется, культурные интересы Сильванского в период его жизни в Херсоне были тесно связаны прежде всего с местной Публичной библиотекой и ее директором - В.К.Шенфинкель. И хотя он сам нигде не писал о том, что в какой-то мере являлся последователем Веры Константиновны, это вполне можно предположить. Да и сам факт написания им большого биографического очерка о Шенфинкель, снабженного солидным справочным аппаратом, косвенно свидетельствует об этом.

Из письма Сильванского к Иванченко становится понятным, что культурная ситуация в Херсоне резко изменилась после смерти Веры Константиновны, наступившей 27 апреля 1928 года. До этого ни ее, ни других старых работников Библиотеки не трогали. Видно, советских чиновников новой волны до поры до времени останавливал партийный авторитет Шенфинкель, к тому же, ставшей в ноябре 1922 года Героем Труда, а также и авторитет ее брата Мирона Константиновича Владимирова (1879-1925), служившего наркомом продовольствия и наркомом земледелия Украины (1921), а затем - наркомом финансов РСФСР, наркомом финансов СССР (1922-24), заместителем председателя ВСНХ СССР (1924). Также он являлся членом ЦИК СССР и ВЦИК (1925).

Умер Владимиров в Нерве, неподалеку от Генуи (Италия), был похоронен на Красной площади в Москве возле Кремлевской стены. В посмертной книге Владимирова «Очередные задачи хозяйственного строительства» (М.-Л., 1925) тогдашний начальник Государственного политического управления (ГПУ) и председатель Высшего Совета народного хозяйства (ВСНХ), бессменный член ЦК ВКП(б) Ф.Э.Дзержинский охарактеризовал его как «большого работника нашей партии и борца за дело пролетариата». После смерти Владимирова некоторые горячие головы в Херсоне подняли вопрос о переименовании города во Владимирск. По имеющимся сведениям, именно Шенфинкель была одной из тех, кто категорически выступили против переименования Херсона.

Авторитет старейшего библиотекаря города отчаянно держался в 20-е годы и на ее связях с другими крупными революционерами. Как пишет историк Э.Е.Писаренко, с Шенфинкель, со времен издания и распространения в России газеты большевиков «Искра», «был тесно связан» еще один нарком Советского правительства - Александр Дмитриевич Цюрупа (1870-1928), уроженец Олешек (теперь - Цюрупинск).

И.Г. Терентьев. Портрет Владимира Кашницкого. Москва, 5 мая 1928 .

Так что в конце своей жизни Вера Константиновна выполняла роль своеобразного «щита», «стены», за которой такие херсонские «бывшие», как Сильванский, более или менее чувствовали себя в безопасности. А когда ее не стало, то постфактум направленная на нее - тоже как «бывшую» - немилость местных совчиновников автоматически была перенесена и на тех, кто долгое время находились под защитой ее авторитета.

Именно из глубокого уважения к В.К.Шенфинкель и признательности ей за многолетнее плодотворное общение, наставничество и покровительство, Сильванский посвятил ей биографический очерк на украинском языке. Его частый вопрос в письмах к Иванченко о том, «не вышел ли еще в свет журнал с моей статейкой», как раз касался публикации в киевском «Журналі бібліотекознавства та бібліографії» очерка «Віра Костянтинівна Шенфінкель». Об этом он спрашивал своего адресата и в письме от 20 мая 1930 года: «Я все ожидаю оттиск моей статейки, будет ли он и когда?». Очерк Сильванского появился в № 4 упомянутого журнала за 1930 год благодаря, как видим из писем его автора, стараниям Н.Н.Иванченко.

Узнавая у своего адресата о том, нет ли подходящей работы в киевской Всенародной Библиотеке Украины при Всеукраинской Академии наук, Сильванский, одновременно, осторожно задавал ему и другой, вполне политический вопрос: «Каково Ваше личное положение? Вы, кажется, тоже были обеспокоены?». К сожалению, тексты писем Иванченко к Сильванскому мне неизвестны, скорее всего, они не сохранились. А ведь как раз из них можно было бы узнать подробности жизни старой интеллигенции в Киеве, детали биографии самого Сильванского этого периода и другое.

Но и так понятно, что в свой херсонский период он очень беспокоился за свою судьбу. Надо думать, еще до переломного в его жизни 1929 года Сильванский осознал, что, если останется в провинции, то будет не только «вычищен», но и, скорее всего, позднее истреблен физически как попавший в «черные» списки власти «неблагонадежный элемент». Поэтому, когда в Херсон с гастролями приехал киевский театр «СОЗ», название которого представляет собой аббревиатуру из слов «соціалістичне змагання», он под каким-то предлогом экстренно оставил службу в Рабкоопе и устроился туда заведующим литературной частью. Идею перехода в театр с последующим выездом из Херсона Сильванскому подсказал приехавший с «СОЗом» Владимир Семенович Кашницкий (1897-1963) - композитор-новатор, служивший в те годы заведующим музыкальным отделом Харьковского областного совета профсоюзов. Их знакомство состоялось задолго до того на почве увлечения книгами и коллекционированием книжных знаков. Еще в 1927 году в книге «Провинциальные книжные знаки» Сильванский упомянул созданный в 1916 году овальный штамп Кашницкого размером 27x50 мм, имевший надпись: «Библіотека В.С.Кошницкаго № ». Но тогда оба они даже не подозревали, при каких обстоятельствах судьба сведет их в Херсоне в октябре 1929 года.

В тот момент Сильванскому было важно поскорее и вполне открыто уехать подальше из Херсона, но не куда-нибудь, а в Киев, Москву или Ленинград. При этом он даже пренебрег скандальной славой театра «СОЗ», которым руководил известный поэт-авангардист, теоретик авангарда, критик, драматург, театральный режиссер и актер Игорь Герасимович Терентьев (1892-1941)-бывший дворянин, сын жандармского полковника.

 

«СОЗ»в Херсоне

Первое выступление театра «СОЗ» в Херсоне, в помещении Гостеатра имени Луначарского, состоялось 15 октября 1929 года. То была премьера постановки Терентьева «Інкогніто», которая, по утверждению итальянского слависта Марцио Марцадури, представляла собой монтаж из «Ревизора» Николая Гоголя и пьесы «Приезжий из столицы» Григория Квитки-Основьяненко, написанной в 1827 году и весьма походившей по сюжету на это произведение Гоголя. Как отмечает итальянский исследователь, в сущности, «Інкогніто» было переделкой нашумевшей постановки «Ревизора», осуществленной Терентьевым в Ленинграде, а новое название было дано пьесе в честь актрисы Эмилии Инк - с намеком на ее фамилию.

Игорь Терентьев. 1917 г. Из книги: Игорь Терентьев. Собрание сочинений. Bologna 1988.

Музыку к спектаклю написал Владимир Кашницкий. В местной газете было сказано, что открытие зимнего сезона 1929-1930 годов начнется «закрытой постановкой ЛКСМУ», которая будет показана «исключительно для молодежи», а потому «ячейки должны предварительно выделить своих представителей для покупки билетов в ОК ЛКСМУ». Таким образом, херсонская молодежь (и не только), направляясь в местный театр, ожидала увидеть какой-то очень советский, соцреалистический спектакль, поставленный заезжим театром «исключительно для молодежи». О том, что получилось в результате, было подробно рассказано в статье некоего Ан.Днипрового «Кличемо на певну дорогу», опубликованной в «Наддніпрянській правді» 20 октября 1929 года. Вот как автор охарактеризовал и сами авангардистские постановки Игоря Терентьева - «Інкогніто» и «Мина Мазайло» по одноименной пьесе украинского драматурга Миколи Кулиша, - и театр «СОЗ»:

<«...> Цьогорічний театральний сезон почався з вистав непоганого українського колективу "СОЗ" зі свіжим і новим для херсонського глядача репертуаром.

Громадські організації правильно зробили, організувавши масові відвідування театру "СОЗ" робітничим глядачем, комсомолом і трудящою молоддю.

Як ніколи, цього року широкі маси трудящих Херсона прикували свою увагу до театру.

Почувається бажання мас не тільки стати одвідувачами театру, але й його критиком і помічником; маси часто-густо прощають молодому театрові численні його помилки і прагнуть допомогти йому стати на ноги. Глядач робить свої замовлення, вимагає потрібної йому театральної продукції.

Які ж помилки театру нервують робітничого глядача, непокоять його за долю сезону і самого колективу?

Глядач приходить до театру, бачить непогану гру низки акторів, але вся вистава для нього незрозуміла, вона не бере його за живе, він бачить низку абсолютно незрозумілих.для нього сцен, зайвих, недоречних і незрозумілих циркачеських вибриків, непотрібних кривлянь, штучних, надуманих людей, яких він не бачить в житті. Глядач запитує.

Режисер Терентьєв каже під час обговорення вистав в театрі:

- Давайте я поясню вам, чому ми робимо ту чи іншу сцену саме так, як ви її бачите.

Але глядач всього не розпитає.

Для чого показувати собаку і говорити: "Се лев, а не собака"? Мистецтво - в простоті. Коли ви даєте просту сцену - це непогано. Але для чого заплутувати інше?

Для чого глядачеві, замість того, щоб скупчувати увагу на соціяльних питаннях, що їх розв'язує п'єса, концентрувати увагу на розгадках? Для чого актори перекидають стільці? Для чого серед дії в "Інкогніто" [на сцену] виходить якийсь професор і щось говорить (не кінчаючи) про музику? Для чого робиться багато подібних трюків?

Дайте в театрі живих людей! Хай вони зрозумілою дією ставлять перед глядачем і розв'язують пекучі соціяльні проблеми. Ось вимога нашого робітничого глядача театрові "СОЗ". Непогано вносити в театр динаміку, фізкультуру, навіть окремі циркові елементи.

Але це непогано, коли воно буває до речі, до місця, коли воно допомагає глядачеві зрозуміти п'єсу.

Але для чого чіпляти до трактора голоблі, коли вони не потрібні?

Для чого виносити циркачество? Щоби ним відволікалася увага від основного, перешкоджало розуміти п'єсу?

Для чого театрові, що хоче стати пролетарським, вдаватися до сексуальності? Це вже найгірше від буржуазного театру.

Для чого Міні Мазайлу, щоб показати свою упертість, треба так упиратися головою в стіну, щоб видно було не упор упертої голови в стіну, а зовсім іншу частину тіла?

Для чого?..

Та цих "для чого" в оформленні вистав дуже багато, і всього не перелічиш.

Игорь Терентьев. Автопортрет. Около 1925 г. (Собрание Т.И. Терентьевой, Москва)Из книги: Игорь Терентьев. Собрание сочинений. Bologna 1988.

Іде глядач з театру і лає українську культуру, лає весь колектив. Лає, бо не знає, що з культурою і з колективом це робить лише режисер своїм оформленням.

Витрачати кошти на театр, що його не розуміють маси, для обслуговування масового глядача, витрачати для цього непогані акторські сили і час глядача - це розтрата на культурному фронті.

Краще зробив би колектив і для себе, і для мас, і для української пролетарської культури, краще обслуговував би маси, подаючи свою продукцію в зрозумілому масам оформленні.

Це не відкидає потрібної лабораторно-експериментальної роботи театру. Цим він може і повинен займатися поруч, вносячи нове, вдосконалене й зрозуміле в свої вистави.

Але не треба зловживати терпінням і нервами глядача, бо він берегтиме їх від театру.

А колектив, повернувши на такий шлях, міг би стати непоганим міжокруговим театром, що посів би рівне місце серед хороших театрів України. Не пошкодило б театрові переглянути і склад трупи, і розстановку в ній людей.

Може б, скажемо, десь в балеті акторка Інк, що виступає в недру-горядних ролях, і була б на місці, але її кривляння й голос, що його не чути вже в 4-му ряді, різко кидаються глядачеві, що поруч цієї акторки бачить у менших ролях сильніших акторів.

Гадаємо, що насамперед Созівський колектив сам мусить, урахувавши наші зауваження, обміркувати їх і стати на певний шлях. Коли внутрішніми силами це зробити не вдасться, не пошкодило б втручання зовні, щоби культурні цінності, які ми маємо, були б використані з найбільшою доцільністю для української пролетарської культури».

После такой гневной рецензии Терентьеву удалось показать в Херсоне только еще по одному разу свои спектакли «Інкогніто» и «Мина Мазайло». Большего власть вынести не смогла. Как результат, в «Наддніпрянській правді» уже 25 октября появилась грозная статья под названием «Колектив "СОЗ" потребує термінової допомоги», в которой заявлялось о том, что авангардистские постановки неприемлемы для рабочего зрителя. При этом особо подчеркивалось, что на их подготовку были потрачены «великі кошти». О Терентьеве же прямо говорилось, что «відповідальним керівником [театру «СОЗ». - С.С.] перебуває людина, що має взагалі далеке відношення до мистецтва». Атмосфера в театре характеризовалась как удушливая, и особо подчеркивалось, что все попытки актеров критиковать его руководство приводили только к запугиванию и навешиванию ярлыков. «Це стане ще більш зрозумілим, - прозрачно намекал на Терентьева автор статьи, - коли познайомитися з соціяльним походженням декого з керівників». Эта разгромная «рецензия» заканчивалась веским советом «кому надо» «обстежити й перевірити стан театру, освіживши керівництво і тим допомігши колективові стати на здорові ноги».

Спустя месяц после начала гастролей театра «СОЗ» в Херсоне из Киева приехала комиссия с целью, как было сказано в местной газете, «обслідувати коллектив театру». Она организовала 15 ноября закрытый просмотр авангардистских постановок Терентьева «Інкогніто» и «Мина Мазайло». В газетном объявлении об этом событии также сообщалось: «На перегляд запрошено представників партійних, радянських, професійних і громадських організацій Херсону, робкорів і робітників усіх підприємств». Выводы комиссии оказались неутешительными для Игоря Терентьева: его сместили с поста руководителя театра «СОЗ», и он был вынужден досрочно уехать из Херсона. Как пишет Марцио Марцадури, после провала с «СОЗом» режиссер-новатор отправился дальше на юг: по приглашению левого украинского режиссера М.Терещенко, руководившего Одесским драматическим театром имени Революции, Терентьев поставил в Одессе пьесу Александра Афиногенова «Чудак». Премьера состоялась 6 января 1930 года. Но то был последний большой спектакль Терентьева...

А в его отсутствие в Херсоне в самом срочном порядке был сменен репертуар театра «СОЗ», и местный зритель больше не увидел терентьевских постановок «Інкогніто» и «Мина Мазайло».

 

Прощание с театром

Херсонская реклама второй половины 1920-х гг..

Такой была атмосфера вокруг театра «СОЗ», гастролировавшего в городе в течение всего двух с небольшим месяцев. Разумеется, Сильванский был заинтересованным наблюдателем этой драмы, поскольку именно с «СОЗом» решил навсегда уехать из Херсона. Он поступил на службу в театр в тот момент, когда вместе с Игорем Терентьевым из Херсона в Одессу уехала талантливая актриса Эмилия Инк (жена Владимира Кашницкого) и некоторые другие ближайшие его соратники. Тогда «СОЗу» экстренно понадобились профессиональные работники на различные должности, причем владеющие украинским языком. Времени на подбор новых кадров, вместо уехавших, у нового руководства труппы не было. Потому Сильванский, по протекции Кашницкого, без особых проблем был принят на службу в театр, и можно сказать, что новый репертуар «СОЗа» во многом явился заслугой его как заведующего литературной частью. До конца гастролей этого коллектива херсонцы увидели постановки «Яблуневий полон» по Ивану Днипровскому, «Митька на царстві», «Республіка на колесах», «Фея гіркого мигдалю», «Диктатура» по Ивану Микитенко, «1905 рік» по С.Бондарчуку и «Закут» по Миколе Кулишу.

Из писем Сильванского к Н.Н.Иванченко можно понять, что он не собирался связывать свою судьбу с «СОЗом», а лишь использовал его для своих передвижений по стране - до того момента, когда повезет удачно осесть на новом месте. На каком-то этапе он покинул оказавшийся спасительным для него этот театр и очутился в Москве, где, как полагал, ему будет гораздо проще жить и работать. Вполне возможно, что Сильванский надеялся какое-то время работать в «СОЗе», присмотреться к новым обстоятельствам, а уже затем принять окончательное решение. Однако в Луганске или Харькове ему подвернулась возможность уехать в столицу, которую он хорошо знал, где имел немало знакомых. Они и помогли ему на первых порах, в том числе и с устройством на работу. Для Сильванского это было тем более важно, что всевозможные «чистки» особую опасность для «бывших» представляли именно в провинции, да и украинизация на его родине, фактически направленная на политическое укрощение и нейтрализацию национальной культуры, являлась для него не меньшим злом. Столичная жизнь тогда еще не была такой мрачной, как то случилось во второй половине 1930-х годов, и можно было надеяться «затеряться в толпе», неприметно существовать и понемногу заниматься любимым делом.

Эти предположения подтверждает и динамика, с которой Сильванский перемещался по территории СССР. В начале марта 1930 года он еще находился с театром в Луганске, а уже в апреле сообщал своему корреспонденту, что переехал на постоянное место жительства в Москву, где получил и работу, пусть временную. Если учесть, что «СОЗ» являлся харьковским театром, то в столицу Сильванский отбыл, скорее всего, из Харькова, когда закончилось гастрольное турне незадачливой труппы по городам Украины. В Москву он перевез большую часть своей библиотеки, переписку, наиболее ценные вещи и коллекцию книжных знаков.

 

Московские заботы

В знакомой и близкой ему еще со студенческих лет Москве Сергей Сильванский не был «инкогнито» - его еще не забыли в университетских кругах, неплохо знали среди библиофилов и коллекционеров. И не только по переписке и книгам, ведь в последние годы своей жизни в Херсоне он написал и опубликовал в журнале «Советский коллекционер» ряд статей: «Книга как обязательный момент книжного знака», «Библиография изданий Ленинградского общества библиофилов за шестой год существования», «Несколько экслибрисов художника И.К.Лебедева», «Труд и его эмблемы в экслибрисе», «Художник М.Ф. Андреенко и его экслибрисы», «Книжные знаки Р.В.Фреймана», рецензию на «Альманах библиофила» (Л., 1929).

В столице Сильванскому хотелось прежде всего заниматься любимым делом. Судя по его письмам к Иванченко, он, скорее всего, не искал работу, связанную с его профессиональным образованием. Возможно, Сильванский не видел себя в качестве юриста на службе у советской власти и даже в какой-то мере опасался этого: надвигались неопределенные времена, и нужно было одно - выжить любой ценой. Впрочем, тогда, в 1930 году, когда Сильванский только переехал в Москву, этот вопрос еще не стоял так остро - по крайней мере, для него самого, - как он встал спустя всего несколько лет. Потому и его письма к Иванченко преимущественно полны разговоров о библиофильской и коллекционерской деятельности. Так, 25 июня 1930 года Сильванский писал своему адресату:

«Дорогой Николай Николаевич, Получил Ваше последнее письмо и все поджидаю оттиски, но, как видите, все типографии одинаковы, подолгу без толку задерживают заказы, и потому долго еще придется испытывать терпение. Все же, если возможно, поторопите кого следует, ведь брошюровка - дело пустое. Теперь у меня к Вам преогромная просьба. Дело в том, что я работаю сейчас над составлением библиографии Я.А.Тугендхольда, известного художественного критика, умершего в январе 1929 года [так у Сильванского. - С.С.]. В своей работе я встретился с такого рода препятствием: Я.А. в 1917-18 годах жил в Киеве и помещал свои статьи в "Киевской мысли". Комплектов этой газеты за 1917-18 годы в московских библиотеках нет, и это угрожает полноте моей работы.

Я не рассчитываю отнимать Ваше время на просмотр газет и выписку статей, но я хочу просить Вас поручить это кому-либо из сотрудников Вашей библиотеки. Если возможно, окажите мне эту услугу, так как иным путем получить нужный мне материал я не могу. По каждой статье мне необходимы следующие сведения: 1) Заглавие. 2) Наименование газеты. 3) Дата (число, месяц, год). 4) № (полный). 5) Подпись. 6) Аннотация.

Я.А. свои статьи обыкновенно подписывал так: 1) Я.Тугендхольд. 2) Я.Т.-дъ. 3) Я.Т.-д. 4) Я.Т. 5) Т.

Буду Вам бесконечно обязан за эту услугу и, в свою очередь, буду чем-либо полезным для Вас. Что слышно с "Бібл. Вестями" для меня? Нельзя ли получить первые три нумера журнала "Библ. і бібліотек."? Мне бы очень хотелось их иметь. Писал я как-то Стешенко, но ответа не получаю. Я служу в ВСНХ. Посылаю экслибрис Каленева, работы Бориса Капуева. Всего доброго. Искренне уважающий Вас С.Сильванский».

Иванченко откликнулся на просьбу прислать материалы для составления и издания библиографии известного художественного критика, историка искусства Якова Александровича Тугендхольда (1882-1928), которая впоследствии анонсировалась Сильванским так: «Статьи и книги Я.А.Тугендхольда. Опыт монобиблиографии». За это он благодарил своего адресата в письме от 29 июля 1930 года: «Дорогой Николай Николаевич, Большое спасибо за присылку материалов к моей работе. Она, конечно, не так спешна, поэтому, пользуясь Вашей любезностью, я буду просить об обещанных Вами справках в будущем, по возвращении Вашем в лоно Киева. Мне почему-то не везет с последними оттисками. Я писал Вам, что книжечку о Фреймане окончательно испортили; правда, удалось заставить перепечатать ее заново, и она теперь вполне в приличном виде. Это издание предполагалось быть авторским, но "Советский коллекционер" купил его у меня, и потому я дал ему Ваш адрес для высылки Вам, как Вы просили, 2-х экземпляров. Теперь Вы пишете о том, что испортили оттиски статейки о Шенфинкель... Все же я жду их».

В этом письме, как бы нарушая неписаное правило «бывших» только крайне осторожно или вовсе никак не высказываться в переписке по поводу происходящих в стране политических событий и давать оценки существующей советской действительности, Сильванский все же несколькими словами сообщает о месте своей работы и о своем отношении к ней: «Службой в ВСНХ я очень доволен, хотя она идеологически и не удовлетворяет меня. Но здесь люди, с которыми мне приходится работать, очень приличны».

А дальше в письме снова без умолку говорится об экслибрисах, статьях, книгах, коллекционировании, планах, связанных со всем этим: «С экслибрисами о М. очень плохо. Короче говоря, их совсем нет. Посылаю Вам экслибрис М.Достоевского работы [слово неразборчиво. - С.С.]. Этот экслибрис довольно редок и отсутствует в собраниях многих московских собирателей. Думаю, что его нет и у Вас. Что Стешенко? Почему он не отвечает на письмо? Может быть, мне удастся, совместно с И.Д.Эттингером, осуществить издание "Книжные знаки Фаворского". Издательство "Советский коллекционер" как будто соглашается это издание осуществить. Большое спасибо, дорогой Н.Н., за услугу. Буду рад, если смогу чем-либо быть полезным Вам. Всего хорошего. Искренне уважающий Вас С.Сильванский».

 

Отход от собирательства

Последние два из известных мне писем Сильванского к Иванченко являются единственными источниками, позволяющими узнать о том, как протекала его жизнь в начале 1930-х годов. Возможно, их переписка продолжалась бы еще, но по каким-то причинам сначала Иванченко со своей стороны прервал ее, а позднее это сделал и Сильванский. Вот что последний писал своему адресату 30 января 1931 года - спустя полгода после отправки цитировавшегося выше письма: «Дорогой Николай Николаевич, Давно не писал Вам, я не получал от Вас ни писем, ни экслибрисов. Какие у Вас новости? Посылаю Вам только что появившийся знак Боротадвы [за правильное написание фамилии не ручаюсь. - С.С.] Сергея Филипповича (Москва) работы А.В.Скворцова и гербовый [знак] Дунт-Берковского. Это все, что за последнее время появилось в Москве. Вот такие дела. Сейчас печатается моя брошюрка "Книжные знаки Н.С. Бом-Григорьевой". Получили ли Вы мою книжечку о Фреймане? Если нет, черкните - я пришлю Вам обе вместе. Вы обещали мне выслать первые три номера журнала "Библиотеки и библиография". Если это возможно, пришлите - буду несказанно благодарен. Сейчас с Н.Н.Орловым готовим указатель к журналу "Советский коллекционер" за 9 лет. Интересует ли Вас "Домик в Коломне" с гравюрами Фаворского? Недавно сдал в набор небольшой очерк по украинскому экслибрису. Всего доброго. Искренне преданный Вам С.Сильванский».

Объявление в херсонской газете "Рабочий" за 1926 г. (фрагмент)

А в последнем письме к Иванченко Сильванский проливает свет на некоторые обстоятельства своей московской жизни и объясняет причину задержки в переписке с ним, как оказалось, длительное время находившимся за пределами Украины: «Дорогой Николай Николаевич, Простите, что так долго (больше года) не отвечал Вам на Ваше милое письмо. Я бесконечно рад, что Вы возвратились на Украину и, надеюсь, продолжаете заниматься любимым книжным делом. Я не отвечал Вам так долго не потому, что не хотел, а попросту, будучи весьма обременен работой и, находясь беспрестанно в командировках, каждый раз откладывал писание письма, так как хотел подобрать для Вас кое-что из изданного мною за эти годы, но так до сих пор этого и не сделал. Сейчас я тоже накануне отъезда в Ленинград, где пробуду дней десять. По возвращении обязательно подберу для Вас все возможное и пришлю, если Вы еще в Чернигове. Очерк по украинскому экслибрису я включил в большую статью "Экслибрисы народов СССР", помещенную в журнале "Советский коллекционер". Во Львове очень хорошо издали отдельной книжечкой мою статейку об экслибрисе Сахновской, но этого издания, к сожалению, у меня остался один экземпляр».

Львовская книжечка, о которой упоминается в письме, называлась: «Олена Сахновська. Книжкові знаки. Текст Сергія Сильванського. Редакція з передмовою Павла Ковжуна». Она вышла тиражом 350 экземпляров в серии «Майстри українського книжкового знаку». В примечании к ней сказано, что «стаття Сергія Сильванського перекладена з московського місячника "Советский коллекционер", ч. 7, 1932». Книжечка была отпечатана во львовской типографии «Наукового товариства ім. Шевченка». Изданная под эгидой «Асоціації незалежних українських мистецтв» работа Сильванского о книжных знаках Елены Сахновской вышла в 1934 году, что позволяет примерно определить дату цитировавшегося его письма к Иванченко: середина или ранняя осень 1934 года. На это отчасти указывает и его заключительная часть: «Последние три года я как-то отошел от собирательства и ничего не пишу, а становится уже скучно и, кажется, скоро я искушусь вновь. Об Усачеве в украинском львовском журнале я поместил статью со многими воспроизведениями его гравюр. Журнал этот - "Українське мистецтво", в котором большое участие принимал Ковжун, о котором я также поместил статью в "Советском коллекционере". Буду очень рад получить от Вас весточку. От души и сердечно жму Вашу руку. Ваш С.Сильванский. Мой адрес: Москва, Солянка, 12, Дворец труда, УК Союза Автоработников. Мне».

 

Распродажа коллекции

Как видно, служба в ВСНХ, которой Сильванский был очень доволен и которая не удовлетворяла его всего лишь «идеологически», была недолгой. Прежними оставались только его увлечения книжными знаками, книгами, коллекционированием, писанием и публикацией статей, брошюр, книг. Как автор Сергей Сильванский был очень плодовит. Стоит перечислить лишь некоторые его статьи, опубликованные в журнале «Советский коллекционер» за 1930-32 годы: «Волга в офортах А.В.Скворцова». [Альбом (Саратов, 1930, тираж 25 экз.)]; рецензия на книгу «Хроника ЛОБ (5 января - 20 июня 1930 г.)». Л., 1931; «Секция собирателей книг и экслибрисов МОВОФ»; «Ленинский книжный знак. [Лениниана в экслибрисах]»; рецензия на книгу «Летопись Ленинградского общества экслибристов». Л., 1931 (Труды ЛОЭ, вып. 13); «Еще один антирелигиозный экслибрис [П.А.Мисюлевич]»; «Книжные знаки Н.С.Бом-Григорьевой»; «Книжные знаки народов СССР»; «Наша экслибрисография»; «Художник П.М.Ковтун и его книжные знаки»; рецензия на «Альманах собирателя экслибрисов за 1930 г.» (Париж, 1931); «Очерки экслибрисоведения»; «Е.Б.Сахновская и экслибрисы ее работы».

Да и на общественной ниве Сильванский тоже преуспевал: стоило ему более или менее освоиться в Москве, как «уже в марте 1931 года он участвует в организации "Секции собирателей книг и экслибрисов Московского отделения Всесоюзного общества филателистов" и избирается ее секретарем». В эти же годы Сильванский «неоднократно выступает с докладами, публикует статьи, популяризирующие экслибрис, устраивает выставки книжного знака, пополняет свою коллекцию; однако наступившие времена этому уже не благоприятствовали: подобные общества постоянно реорганизовывались или ликвидировались, а их члены - репрессировались» (Е.А.Потапов).

В 1932 году в Москве, под эгидой Всероссийского общества филателистов, членом которого он являлся, Сильванский издал брошюрку «Экслибрис. (Популярный очерк)». 25 экземпляров этого издания были «отпечатаны на особой бумаге и нумерованы». Это тем более примечательно, что общий тираж очерка составил 1500 экземпляров. Популяризаторская брошюрка Сильванского вышла по случаю состоявшейся тогда в Москве Второй Всесоюзной филателистической выставки. Ее огромный для подобных изданий тираж объяснялся именно этим обстоятельством да еще, пожалуй, совсем небольшим объемом - всего 12 страниц, включая обложку. Для Сильванского очерк «Экслибрис» стал самым тиражным изданным его трудом. Кроме прочего, автор стремился провести в нем идею «широкого распространения и применения» экслибриса среди пролетарских масс и превращения его в предмет коллекционирования миллионами, а не только - как было в старое время и оставалось в 20-е годы - представителями «библиофильствующей интеллигенции».

Разумеется, из этой затеи ровно ничего не получилось, и вряд ли сам Сильванский не отдавал себе в том отчета. Более того, по свидетельству В.С.Савонько, приведенному в сборнике «Михайло Андрієнко і європейське мистецтво XX ст.», в начале 1935 года Сильванский вдруг «распродал все свое собрание экслибрисов через аукционы Московского общества». Причину этого мемуарист не указывает, но отмечает: «Вскоре до нас дошли новые слухи, что книжные знаки Сильванского раскупаются на аукционах нарасхват и что среди них очень много редких». По свидетельству того же В.С.Савонько, начиная с 1912 года, Сильванскому удалось собрать коллекцию экслибрисов в количестве, «примерно, до 3500 штук, главным образом художественных»: «Гербовые книжные знаки составляли не более 6-7 процентов, штемпели - около 10 процентов, ярлыки - 20-25 процентов. Собрание было хорошо смонтировано, и наиболее ценной его частью были провинциальные книжные знаки. К концу 1935 года коллекция С.А.Сильванского, несомненно, полностью уже была распродана "поштучно"».

Можно, конечно, предположить, что распродажу своего уникального собрания Сильванский затеял с целью приобрести себе жилье в Москве, ведь долгие годы, живя там, он кочевал с квартиры на квартиру, снимая их в зависимости от месторасположения очередной своей службы. Однако, скорее всего, причина была другой: он стал подумывать об отъезде за границу при любой подвернувшейся возможности. Поводом к этому могло послужить только известное трагическое обстоятельство: 1 декабря 1934 года, в Ленинграде неким Николаевым был убит секретарь Ленинградского обкома, секретарь ЦК ВКП(б) Сергей Миронович Киров (настоящая фамилия Костриков; 1889-1934). Уже тогда в народе ходила частушка:

Эх, огурчики-помидорчики,

Сталин Кирова убил в коридорчике...

Настоящей причиной гибели Кирова, несмотря на новейшие исследования, большинство историков продолжает считать результаты закрытого голосования 1961 делегата XVII съезда ВКП(б), состоявшегося в том же, 1934-м, году. Тогда, путем закрытого голосования, они предпочли избрать генеральным секретарем ЦК ВКП(б) не Сталина, а Кирова, о чем «вождю народов» поспешил доложить «Кощей бессмертный» ВКП(б) - КПСС Лазарь Каганович.

Политическое чутье подсказало Сильванскому, что в результате таких событий обязательно наступят ужасные времена. Это подтвердилось уже в декабре 1934 года, когда начались массовые аресты и расстрелы. Как говорилось на XXII съезде КПСС, состоявшемся в 1961 году, «убийство Сергея Мироновича Кирова Сталин и приближенные к нему Молотов и Каганович использовали как повод для организации расправы с неугодными им людьми, с видными деятелями нашего государства. В то время были приняты чрезвычайные уголовные законы, позволявшие шельмовать и истреблять честных и преданных партии и народу руководителей. В тот период появился целый ряд внесудебных органов. Установлено, что предложение об их организации разработал лично Каганович. В архиве сохранился проект этого документа, написанный его рукой».

Убийство Кирова стало рубежным трагическим событием, поворотным моментом в довоенной истории СССР: по сфабрикованному Сталиным и его опричиной обвинению в причастности к контрреволюционному «Ленинградскому центру» были молниеносно арестованы, судимы и 28-29 декабря 1934 года приговорены к смертной казни первые 30 человек.

 

Умер своей смертью

Репрессии нужны были «вождю народов» для спасения своей власти. Он стремился держать население страны в страхе и покорности, чтобы не смогла образоваться настоящая оппозиция его правлению, чтобы не было протестов против изо дня в день ухудшавшегося уровня жизни. Держать в страхе людей Сталину помогала и мощнейшая пропагандистская машина, целенаправленно и неуклонно обрабатывавшая население с помощью тотально подчиненных ему средств массовой информации, политорганов и силовых структур. Еще со второй половины 1920-х годов в газетах стали появляться статьи, назойливо призывавшие всех «быть бдительными». Под видом борьбы с происками иностранных разведок против СССР - вне и внутри страны - запуганному населению внушалось:

«Хороший тайный агент, тем более из числа русских белогвардейцев или же из числа изменивших делу рабочих и крестьян граждан СССР, - неуловим. Он проникает всюду и везде, тайно творит свое гнусное и подлое дело. Под видом искреннейшего друга рабочих и крестьян он ведет вреднейшую агитацию в вагоне, под видом рабочего проникает на интересующий его завод, чтобы собрать там данные о его производительности, оборудовании и запасах сырья, под видом мелкого технического сотрудника проникает в наши государственные учреждения и общественные организации, чтобы собрать там необходимые ему сведения или скопировать нужные документы. Под видом торговца он пробирается в расположение наших воинских частей; под видом курьера поступает в учреждения для разноса секретных пакетов; под видом прислуги - в дом ответственного работника; под видом ученого - в наши исследовательские лаборатории и т.д., и т.д.». После такой «массированной подготовки» людям подсказывали, а точнее будет сказать - требовали быть бдительными и покорными, стращая тем, что «необходима со стороны широких масс наибольшая осторожность в разговорах со случайными знакомыми, необходимо по мере возможности избегать разговоров в общественных местах и даже у себя дома о служебных делах и на темы, могущие иметь значение военной и общественной тайны».

Вот это самое желание партии во что бы то ни стало добиться того, чтобы «каждый гражданин СССР помнил: сохранение военной тайны является одним из способов усиления обороны страны», в конечном счете стало страшным изобретением большевиков. Ведь, согласно этой антизаконной доктрины, любого жителя СССР и в любой момент было очень просто обвинить в нежелании хранить военную тайну и, более того, - в пособничестве различным иностранным разведкам, а затем репрессировать. Насаждение шпиономании, самой настоящей массовой шизофрении, психоза, желание столкнуть жителей страны между собой, запугать их, не давать им спокойно, достойно существовать и было главной целью обанкротившейся ВКП(б) во главе с палачом Сталиным. Советский человек в те годы только и слышал: «Лишь при условии самого активного участия в борьбе с иностранной разведкой широких масс рабочих, служащих и крестьян мы сумеем преградить дорогу ее агентам к раскрытию наших военных тайн, к организации террористических актов и покушений, бандитских выступлений и взрывов».

Сказано - сделано: после убийства Кирова партия действительно сумела «преградить дорогу». Но только не мифическим агентам, созданным в ее коллективном больном воображении, якобы замышлявшим побольше спланировать и реализовать «террористических актов и покушений, бандитских выступлений и взрывов», а самой жизни, которую человеконенавистники из ВКП(б) мечтали подчинить себе и кардинально переделать ради непонятных никому целей с помощью Государственного управления исправительно-трудовых лагерей, поселений и мест заключения...

По какой-то невероятно счастливой случайности Сильванский избежал участи нескольких десятков миллионов своих соотечественников, погибших в застенках «архипелага ГУЛАГ». Но можно только представить, с каким ужасом он каждый день в течение нескольких лет ждал ареста. Это состояние страха и подавленности передал в своем стихотворении 1930 года «Я вернулся в мой город, знакомый до слез...» Осип Мандельштам:

...Я на лестнице черной живу, и в висок

Ударяет мне вырванный с мясом звонок.

И всю ночь напролет жду гостей дорогих,

Шевеля кандалами цепочек дверных.

Пока достоверно неизвестно, как именно доживал в Москве (?) свой век Сергей Сильванский - где служил, чем занимался, о чем мечтал. Некоторые источники свидетельствуют о том, что он умер в столице СССР - фактически, раньше времени увял, задохнувшись в атмосфере советской действительности, - то ли в самом конце 1930-х годов, то ли в начале 1940-х. Но - своей смертью.

 

Поиски следов Сильванского

Как показала судьба С.А.Сильванского, очень важно не только то, когда и где человек родится, но когда, где и при каких обстоятельствах он умрет. Для сохранения памяти о выдающемся деятеле культуры Херсонщины первой половины XX века, каким, несомненно, являлся Сильванский, его смерть в тяжелейшие годы репрессий, войны и забвения оказалась губительной. Ведь в течение полувека удалось обнаружить немногое: менее двух десятков писем Сильванского к своим столичным корреспондентам да пару мемуарных заметок (даже не очерков), оставленных его современниками. Что и говорить, судьба обошлась с ним жестоко.

Впрочем, многое об этом человеке можно было бы восстановить, если бы прежде всего херсонские краеведы и коллекционеры старшего поколения в свое время позаботились о сохранении памяти о нем. Ведь Сильванский вел переписку и общался с широким кругом деятелей культуры СССР, был активен и творчески плодовит. Поэтому было странно прочесть в неплохой в целом статье одного из коллекционеров, содержащей новые сведения о нашем земляке, такие строки: «Как ни печально, но 32-летние поиски сведений о Сергее Александровиче Сильванском дали ничтожные результаты. Не удалось найти даже [его] фотографию». И дальше говорится о «чудом уцелевших штрихах жизни и деятельности нашего прославленного земляка».

Эти слова вызывают много вопросов. Действительно, трудно понять, почему наши коллекционеры и краеведы не сделали в 1950-70-е годы все возможное для поиска сведений о Сильванском. Ведь в то время еще были живы херсонцы, так или иначе знавшие и помнившие его. Да и за пределами нашего города вполне можно было отыскать корреспондентов Сильванского или их архивы, попытаться с помощью этих людей и их родственников собрать все его публикации, сохранившуюся переписку и многое другое.

Что касается фото, то и здесь возникает вопрос: как можно было не отыскать его за столько лет? Поиск надо было вести прежде всего в Херсоне. Кстати, именно в нашем городе оно, наконец, было успешно обнаружено краеведом Е.А.Марущак. Причем на его обратной стороне Сильванский собственноручно начертал свою фамилию, тем самым облегчив поиск своего фотоизображения будущим добросовестным историкам культуры...

Относительно моих инициатив по розыску сведений о Сильванском, надо сказать, что они далеко не всегда приводили к желаемому результату. Не вдаваясь в подробности, сообщу только о попытках установить эпистолярную связь с хорошо известным в мире коллекционеров и книжников воронежцем О.Г.Ласунским. Если не ошибаюсь, он какое-то время возглавлял Всесоюзное общество любителей книги. 23 апреля 1994 года я писал ему:

«Уважаемый Олег Григорьевич, Обращаюсь к Вам с просьбой. Дело в том, что я разыскиваю следы Сергея Александровича Сильванского, жившего и трудившегося в Херсоне, издавшего там несколько своих книг, в том числе поэтическую. (В конце 1990 года мне удалось переиздать - тиражом в несколько тысяч экз. - его "Старый Херсон", газетный вариант, но отдельным изданием, с иллюстрациями). Могли бы Вы сообщить мне что-либо об этом, как понимаю, замечательном человеке? Кто из библиофилов мог знать его? Очень прошу Вас помочь мне в поисках следов Сергея Александровича. Мой адрес <...>. Заранее признателен Вам за ответ. С уважением Сергей Сухопарое». Увы, г-н Ласунский не ответил мне ни на это, ни на два повторных моих письма к нему с той же просьбой. А ведь Олег Григорьевич точно мог помочь мне тогда в восстановлении памяти о нашем земляке...

А вот бывший доцент Литературного института имени Горького - московской «кузницы литературных кадров», основанной Максимом Горьким, - А.И.Безъязычный горячо откликнулся на мою просьбу посодействовать в поисках следов «пропавшего во времени» Сергея Сильванского. Долгими московскими вечерами мы с ним просматривали сотни книг, имевшихся в его колоссальной библиотеке, и понемногу выуживали оттуда встречавшиеся упоминания имени Сильванского. Эти записи очень пригодились мне для написания настоящего очерка. Кстати, именно А.И.Безъязычный посоветовал мне обратиться к О.Г.Ласунскому. Он считал, что знаменитый воронежский книжник и коллекционер наверняка поможет в восстановлении имени Сильванского. Увы, все оказалось не так...

Наверно, Сильванского знал и наш выдающийся земляк -писатель, литературовед, искусствовед, крупнейший в мире специалист по русскому и украинскому авангарду Николай Иванович Харджиев (1903-1996). Не подлежит сомнению, что они общались в Москве в 1930-е годы (во время войны Харджиев был эвакуирован в Среднюю Азию) и, возможно, достаточно тесно. Однако Николай Иванович, переписку с которым - с большими перерывами - я вел с 1981 года, не очень охотно отвечал на мои расспросы о деятелях русского авангарда, а просьбы поделиться сведениями о Сильванском почему-то каждый раз обходил молчанием.

И тем не менее, общими усилиями многих людей, так или иначе писавших о Сильванском, удалось восстановить какую-то часть его жизни и деятельности, хотя бы в общих чертах написать его первую биографию. Очень надеюсь, что это только начало, подступы к созданию фундаментального труда о Сильванском, который, верю, обязательно будет написан кем-то из херсонцев. Да иначе и быть не может, ведь свои лучшие работы наш земляк создал здесь, в Херсоне, и посвящены они истории нашего города.

 

Главный труд

На мой взгляд, наиболее интересный труд С.А.Сильванского - небольшая книга «Старый Херсон. [Выпуск] I. Греческое предместье». Ее тираж был отпечатан в 1928 году в херсонской типографии Кооперативной артели «Друкар» в количестве 300 нумерованных экземпляров. Написать и издать этот труд Сильванский решил в связи с исполнявшимся в том году 150-летием Херсона. Он считал, что эта «дата достаточно солидная, чтобы бросить взгляд в прошлое и, по возможности, воскресить прежний вид города».

Читая «Старый Херсон», невольно начинаешь думать, что этой книгой Сильванский как бы прощался со своей малой родиной. Во всяком случае, в ней много не только фактов и размышлений, но и грусти по ушедшему времени, когда было создано - пусть и провинциальное - великолепие Херсона. К 1928 году из всего этого «многое исчезло естественным путем, многое [было] уничтожено вандализмом». Сильванский нигде в тексте не высказал своего негативного отношения к советской власти и ее порядкам - тем главным факторам, которые всего за несколько лет сильно изменили в худшую сторону облик Старого Херсона. Автору книги нельзя было ввязываться в открытую полемику с властью, поскольку это было далеко не безопасно. И он поступил единственно верно: прошелся по улицам, переулкам, площадям, скверам, паркам Старого Херсона и рассказал об их состоянии на период 10-летия советской власти.

Наверно, на момент написания книги Сильванский еще верил в то, что ничего плохого в будущем не произойдет. А потому планировал опубликовать в 1928-29 гг. ряд очерков об истории Херсона, тем самым создав наиболее полную биографию города от времени его основания: «Следующие очерки будут посвящены описанию Крепости, людям, связавшим свою судьбу с городом, революционерам Старого Херсона, Херсонскому Некрополю и т.д.». Однако свет увидела только книга о Греческом предместье, которую Сильванскому, по его признанию, писать было нелегко, поскольку «исторический материал о провинции трудно добыть, особенно теперь, когда изничтожены старые архивы...». Вот эта фраза об «изничтоженных старых архивах» - один из немногих укоров, которые осторожный и благоразумный автор позволил себе бросить в сторону новой власти.

Также в книге «Старый Херсон» Сильванский дает характеристики некоторым несохранившимся старинным зданиям, о которых уже несколько поколений херсонцев имеют искаженное, неправильное представление. В частности, это касается помещения театра, в середине марта 1944 года взорванного отступавшими немецкими войсками и не восстановленного впоследствии. Даже некоторые работники Херсонского музыкально-драматического театра имени Миколы Кулиша убеждены, что прежнее здание представляло собой уменьшенную копию знаменитого Одесского театра оперы и балета. Но вот прекрасно разбиравшийся в архитектуре Сильванский вполне определенно характеризует это строение, которое наблюдал в течение десятилетий: «В 1889 году был построен театр. Архитектура его не представляет какого-либо художественного интереса. Зрительный зал выполнен в стиле Ренессанс. В текущем году перед главным входом в театр поставлен портик с 4-мя рустованными колоннами, несколько украсивший его угрюмый вид; в зрительном зале произведен капитальный ремонт, однако можно опасаться, что позолота даст быстрое потускнение, так как выполнена не червонным золотом».

Кстати, совсем в другом ключе о театре писал тогда же в газете «Рабочий» херсонский журналист Михаил Дарьял. Его пышущая оптимизмом заметка «Обновленный театр» была опубликована 20 октября 1927 года. Из нее сегодня мы, пожалуй, впервые узнаем о том, в какой цвет было выкрашено здание театра, как оно воспринималось горожанами, какую имело архитектурную ценность и многое другое:

«Долгие годы с театральной площади мрачно глядело желтое здание городского театра, нагоняя своим видом тоску. Построенный довольно безвкусно еще в 1889 году (в стиле Ренессанс - эпоха Возрождения) театр с тех пор ни разу не ремонтировался. Только благодаря усиленным заботам Херсонского Окрисполкома и Горсовета удалось добыть средства и капитально отремонтировать театр. Площадка перед театром убрана и расчищена. Внутри театр отделан новыми обоями и драпировкой. Мебель реставрирована и имеет однотипный характер. Коридоры, фойе и курильня также отремонтированы. Сцена приведена в полный порядок. В общем, театр производит хорошее впечатление. Руководит ремонтом архитектор местхоза Д.П.Бунцельман. Обновленный театр - одно из ценнейших достижений в нашем культурном строительстве к десятилетию Октября».

Как видно, М.Дарьял ни словом не обмолвился о «позолоте» и других реставрационных тонкостях, которые были применены при ремонте (не реконструкции) театра. И только Сильванский спустя почти год на страницах «Старого Херсона» иронично высказался по поводу отделки зала театра квази-золотом. Впрочем, не только об этом. Стремясь хоть как-то повлиять на местные власти, не очень заботившиеся тогда о культурном наследии прошлого, он так пишет по поводу разрушавшегося здания «Таврического дворца» - «единственного уцелевшего частного дома Старого Херсона»: «"Бережная рука" Жилкоопа поддерживает дом и к колоннам приставила бревенчатые подпорки...».

Увы, и спустя почти 75 лет после выхода книги Сильванского херсонские власти не очень заботятся как о сохранении отдельных архитектурных реликвий XVIII - начала XIX столетий, так и большинства значительных строений Старого Херсона более позднего времени, представляющих собой уникальный историко-культурный комплекс. Налицо какая-то дурная преемственность, протянувшаяся на многие десятилетия...

 

Плоды «рецензии»

По выходу книги «Старый Херсон» автор стал рассылать ее экземпляры в центральные газеты и журналы, делая на титульном листе по диагонали надпись красным карандашом: «Для отзыва». Один такой экземпляр, каким-то образом вернувшийся в наш город, был отправлен Сильванским и во всеукраинскую газету «Вісти», издававшуюся в Харькове. Теперь он хранится в собрании коллекционера М.А.Емельянова. На обложке книги, в нижней ее части, стоит прямоугольный чернильный штамп: «Книгозбірня газети "Вісти", Харків. Число 23.УП - 28 р.». Справа от него чернилами указан инвентарный номер - «139». Таким образом, можно установить примерную дату выхода в свет этого издания.

Первый и единственный в те годы отклик на книгу С.А.Сильванского "Старый Херсон", напечатанный в газете "Надднiпрянська правда" 3 июня 1928 года.

Впрочем, угадывать, когда был издан «Старый Херсон», нет никакой необходимости, поскольку в «Наддніпрянській правді» от 3 июня 1928 года, спустя всего несколько дней после появления книги, была помещена, с позволения сказать, «рецензия» на нее. Стоявшая под ней подпись - псевдоним «№» -свидетельствует о боязни «рецензента» раскрыть свое подлинное имя. А знаком «№» этот «специалист», возможно, еще и на что-то глубокомысленно намекал Сильванскому. Хотя, скорее всего, этот знак был использован вместо принятого раньше многозначительного криптонима «К» по причине отсутствия в херсонской типографии латинского шрифта, на всякий случай изъятого советской властью до лучших времен.

Да намекать автору статьи и не нужно было в виду предельно четко занятой им позиции, в целом, сводившейся к осуждению появления книги «Старый Херсон». Это очевидно, даже несмотря на нечеловеческий язык, которым написана «рецензия». Уже ее начало подобно партвыговору (авторский стиль и написание сохранены):

«Цього року сповняється 150 років, як засновано Херсон, отже правий т. Сільванський, коли каже, що "згадати про те, що було, описати те, що є", як раз до речі. Ми й думаємо, що т. Сільванський, випускаючи книжку про старий Херсон та ввязуючи тему з новим Херсоном, хотів обійти істотні моменти характера старого Херсона, - його побут, - хоча-б у рямцях "грецького передмістя". Кажучи про старий Херсон, т. Сільванський дав тільки відносну частину, - сфотографовано тільки те, що було й записано те, що єсть. За такої постави питання, годі ждати широкого збуту книжки».

Несколько отступая от злополучной «рецензии», следует сказать, что партия во все времена стремилась всячески пресекать разговоры в обществе о жизни при царе, оказывавшиеся для нее невыгодными, политически ущербными. А потому в Херсоне всегда находились желающие постоять за интересы и приоритеты новой власти, «цыкнуть» на тех чувствительных горожан, кто ностальгировали по прошлому, его культуре. К числу таких следует отнести и некоего В.Автономова, который примерно за год до выхода в свет книги Сильванского «Старый Херсон» опубликовал в газете «Рабочий» грубую, злобно-бравурную статью под бодряческим названием «Строящийся Херсон», начинавшуюся так: «Давно позади черные годы войны, голода, разрухи. С каждым новым днем бегут они все дальше назад, уступая место новым годам стройки, восстановления. Строится весь Союз. Херсон не отстает. Еще три года, еще год тому назад наши художники и фотографы спешили увековечить для потомства память бурных лет революции - руины. Снимали и писали эти руины во всех видах и положениях. Одни со злобой каркая "о большевистском хозяйничаньи", другие с уверенностью в том, что скоро этих руин не станет, что на их месте вырастут новые дома, фабрики, заводы, мастерские».

Наверно, Сильванскому вспомнилась эта статья, когда он прочитал «рецензию» идеолога «№», с самого начала перешедшего в атаку на его книгу. Оказывается, тому не понравился ее исторический и тематический охват, и он с высокомерием посредственности сделал категорический вывод, что такое «убогое» издание не вызовет широкого интереса среди херсонцев, и они не станут покупать ее. Наверно, «рецензент» считал, что был способен написать свое исследование о Старом Херсоне, но, несомненно, лучшее, а потому, все больше распаляясь, в поучительной, откровенно назидательной форме стал высказывать свои соображения относительно того, какую книгу должен был написать Сильванский:

«У 150 річницю Херсона, що бував у бувальцях, переживши цілі фази в своїм економічнім розвитку, - у цей ювілей треба-б відмітити, як речі побуту, з самого заснування "Грецького передмістя", ув'язуються з речами мистецтва. У конці цей момент дуже слабий. Описувати старовину для старовини - це одне, але описать старовину, ввязавши побут різних культурних груп та як побут відбився на "Старім Херсоні", є друге. Оцієї саме аналізи т. Сільванський у своїй книзі й не зробив. Отже маємо вражіння, що перед вами справочник для екскурсантів із деякими історичними даними, але ніяк не наукова книжка. У такій книжці зараз велика потреба, тому т. Сільванському, що проробив де які теми зо "Старого Херсону", треба звернути більшу увагу на те, щоб аналіза окремих епох життя Херсону була яскравіша, опукліша. Тільки тоді розуміння "нового" Херсона, буде ясніше, чіткіше й бадьоріше».

Единственная похвала, которую «№» буквально выдавил из себя по адресу «Старого Херсона», касалась качества этого издания: «Книжку видано дуже гарно, але ціну поставлено зависоку».

Если учесть, что в то время в Херсоне выходила всего лишь одна газета, то можно представить себе состояние Сильванского, прочитавшего помещенную в ней «рецензию» «№». Вряд ли автор «Старого Херсона» рассчитывал на умный, профессиональный анализ своей книги в этом партийном издании. Но что его работу пренебрежительно назовут «справочником для екскурсантів із деякими історичними даними», наверно, ожидал меньше всего. Тем не менее, безграмотная и глупая «рецензия» была неумолимой реальностью, с которой Сильванскому приходилось считаться. Видно, поразмыслив, он принял единственно правильное в тот момент решение: отложил до лучших времен написание и издание целой серии книг - очерков, как он их сам называл, посвященных «описанию Крепости, людям, связавшим свою судьбу с городом, революционерам Старого Херсона, Херсонскому Некрополю и т.д.» и объединенных названием «Старый Херсон». Так не состоялась обещавшая быть наиболее полной, правдивой, фундаментальной книга об истории города.

 

Очерк Петражицкого

Изучение материалов, опубликованных в «Наддніпрянській правді» за первую половину 1928 года, показывает, что до появления на ее страницах «рецензии» на «Старый Херсон» Сильванского в городе вовсе не будировался вопрос о его 150-летнем юбилее. И только выход книги заставил и редакцию, и общественность вспомнить о приближающейся знаменательной дате. «Рецензент» «Старого Херсона» фактически выдал эту ситуацию, сквозь зубы процедив скупую, сверхлапидарную фразу: «Цього року сповняється 150 років, як засновано Херсон». Для власти инициатива Сильванского, заставшего ее врасплох своей книгой, была неприятна, причем вдвойне. Ведь «Старый Херсон» вышел на русском языке и именно в то время, когда на повестке дня внутренней политики ВКП(б) стоял вопрос украинизации рабочих и крестьян (об интеллигенции в те годы если и говорили, то в пренебрежительном, уничижающем тоне).

Поэтому в спешном порядке было решено опубликовать в «Наддніпрянській правді» «свой», отражающий интересы партии, очерк об истории Херсона, посвященный 150-летию города. Притом обязательно на украинском языке. И вот уже 28 июня 1928 года в этой газете была опубликована первая часть большой статьи журналиста, краеведа, театрального критика, фотографа Александра Станиславовича Петражицкого (1890-1937) «Нарис історії м. Херсону. (1778-1928)». Трудно сказать, кто проявил инициативу - окружной комитет ВКП(б)У или редакция газеты, но нужный по тону очерк был опубликован, причем в нем бегло рассказывалась история Херсона только первых его 22-х лет, то есть автор строго ограничился рамками последней четверти XVIII века. Вот как начинается осторожное, почти бесстрастное повествование Петражицкого (особенности авторского стиля и написания сохранены): «Вересня [так в тексте. - С.С.] 19 цього року Херсон святкуватиме 150-ти літній ювілей. 150 літ тому серед голого, незаселеного степу, у напівзруй-нованої й закиненої польової фортеці, що коло неї знайшов собі притулок запорізький зимовник, побудовано було місто Херсон. Місто будувалося руками салдатів катерининської армії, крипаками й робітниками, що їх уряд Катерини зганяв зо всіх кінців Росії та України. Позбавлені жител, частенько харчів, хворіючи на малярію та тиф, люди вмирали тисячами, але будування міста, фортеці та верфів не припинялося а ні на хвилину, бо постійно можна було чекати на напад із боку Турції або з боку її спільника - кримських татар. Це й примусило уряд Катерини так поспішати з будуванням міста. Зараз, із наближенням днів ювілею, мимоволі оживають події, що зоставили сліди в житті Херсону».

Очерк Петражицкого печатался в трех номерах газеты. Никакой прямой полемики со «Старым Херсоном» Сильванского он не содержал. А закончил свое повествование Петражицкий почему-то коротким рассказом об освещении города в те далекие времена: «Про те, яка дешева була в Херсоні свічка, можна судити хоч би з того, що вулиці Херсону, - здається, єдиного міста в світі, - аж до 1860-х років було освітлювано лойовими свічками». Последней же фразой этого очерка были натужно сакраментальные и пустые, в сущности, слова: «Отака коротка історія нашого ювіляра».

Причина, по которой Петражицкий ограничился рассказом только о XVIII веке в истории Херсона, красноречиво свидетельствовала о нежелании власти затрагивать буржуазно-помещичьий XIX век, а тем более события начала XX века и текущего времени. На все это партией было наложено негласное табу. Таким образом, Сильванский оказался белой вороной на фоне тяжелейшей политической ситуации и выступил своей книгой совершенно невпопад, получив в ответ, наверно, не только «рецензию» в местной газете.

 

Вторая рецензия

Но, как утверждают мудрые, «tempora mutantur, et nos mutamur in illis» («времена меняются, и мы меняемся с ними»), и вот уже спустя ровно 41 год после выхода «Старого Херсона» - 1 июня 1969 года - та же «Наддніпрянська правда», «орган Херсонського обкому КП України та обласної Ради депутатів трудящих, Херсонського міському КП України та міської Ради депутатів трудящих», опубликовала в рубрике «Книги про наше місто» статью местного краеведа П.Кирьяна под названием «Старий Херсон», посвященную одноименной книге Сильванского. В ней нет дифирамбов по адресу «Старого Херсона», но нет и высокомерия, необоснованной критики, профанации темы, злобы и политических выпадов, как то было в 1928 году. П.Кирьян, в частности, пишет: «Книжка Сільванського знайомить читача з тим, яким було наше місто в перші роки його забудови, коли його центром вважалось так зване "грецьке передмістя" або, як його ще називали, "купецьке місто" - з Павловською площею, "лінивим базаром", "гостиними рядами", "обжорними рядами", магазинами, будинками магістрату, цивільним і комерційним судами, греко-софіївською церквою, Павлов-ським парком та ін. Жодної вимощеної вулиці, напівкам'яні, напівдерев'яні будинки освітлювались ліхтарями з сальними свічками, а пізніше - гасовими лампами, появу яких жителі сприйняли як "переворот в освітленні вулиць"».

Спокойно, взвешенно, осторожно пересказывая содержание книги Сильванского, П.Кирьян пишет в заключение: «Прочитаєш цю невеличку книжку, а потім пройдешся вулицями рідного міста, котрі тепер мають назви Комунарів, Карла Маркса, Леніна, Радянська, Жовтневої революції, Комсомольська й інші, - і ще раз побачиш, як виросло наше місто, як змінилося воно і які великі у нього перспективи на майбутнє».

Думается, концовка этой статьи понравилась бы безымянному «рецензенту» «№» из 1928 года. Что ж, такое было время...

 

Переиздание «Старого Херсона»

Местные газеты обратились к книге Сильванского «Старый Херсон» еще раз, но уже в переломное время - в конце 1990 года. Тогда в нашем городе, к счастью, выходила не одна «Наддіпрянська правда», как то было в конце 1920-х, а уже несколько газет. Самой либеральной из них считалась газета «Трибуна» - орган Херсонского областного совета профессиональных союзов. В те годы ее возглавлял авторитетный в нашем регионе журналист Анатолий Михайлович Степанько (1946-1999). Это именно с его легкой руки мне удалось подготовить и опубликовать газетный вариант отдельного издания книги «Старый Херсон» - в качестве приложения к «Трибуне». Републикация невостребованной легендарной книги, которая более 60 лет, почти всеми забытая, пролежала в пыли архивов и хранилищ библиотек - и это при острейшем дефиците на подлинную информацию! - осуществлялась мною по тексту находившегося в фондах Всесоюзной Библиотеки СССР имени Ленина (теперь - Российская Государственная Библиотека) ее экземпляра, скопированного методом микрофильмирования.

«Старый Херсон» вышел тиражом в несколько тысяч экземпляров и бесплатно распространялся среди подписчиков газеты. Также это приложение продавалось в киосках. Оно было отпечатано на белой бумаге формата А-4, с иллюстрациями, взятыми из книги Сильванского. Публикация «Старого Херсона» положила начало целой серии приложений к «Трибуне» под рубрикой «Херсон: культура трьох століть», вышедших в течение 1990-1991 гг. В предисловии к первому из них я утверждал, что «час уже сказати відверто й конкретно: історія культури Херсона досліджена напрочуд слабо і обмежується, переважно, кількома збірниками документів, що їх у різні роки видали обласні державний та партійний архіви; і ці збірники, і чимало публікацій на теми культури у місцевих газетах носять на собі печать фальсифікації історії».

Тогда заканчивалась «перестройка», происходили бурные политические события, стремительно приближавшие распад СССР. Многое, очень многое, наглухо закрытое для печати в советские годы, стало в большом количестве появляться в газетах, журналах, книгах, звучать по радио и на телевидении. Становилось понятно, что наступала какая-то новая эпоха, время долгожданной свободы, и всем хотелось «дышать полной грудью». Вот на этой волне и появилась первая републикация «Старого Херсона».

Критикуя во вступительном слове к ней крайне низкий уровень изученности истории культуры нашего города, я с надеждой писал: «Та всьому настає кінець. Настав він і для нашого з Вами, читачу, напівголодного існування на виділеній кимось "згори" пайці культури. Досить натяків, недомовленостей, потайливості, дутих героїв, що вдивовиж спритно натренувались цвірінькати замовлені "згори" ж "мелодії" для мас. Історія культури нашого міста і краю лежить перед нами ледь торкнутою цілиною, тому - за справу, друзі!

У нашій рубриці будуть публікуватися документи, спогади, листи, щоденники, літературні твори, фото, відтворюватися живопис та графіка - все те, що з якихось причин ніколи не друкувалося зовсім, забуте чи призабуте. Запрошуємо і вас, дорогі читачі, взяти найактивнішу участь у відтворенні історії культури міста: приходьте до редакції з ідеями чи матеріалами для публікації, надсилайте поштою, дзвоніть.

Відкриває ж нашу рубрику публікація повного тексту класичного для Херсону твору - книжки С.Сільванського "Старый Херсон. Греческое предместье", виданої у нашому місті у 1928 році. Вона давно вже стала раритетом і зараз відома, переважно, тільки спеціалістам-краєзнавцям, котрі назву її та ім'я автора промовляють з чималою шанобою, бо дійсно - краще від С.Сільванського історію нашого міста ніхто не оповів до цього часу».

Разумеется, читателям «Трибуни» надо было, хотя бы кратко, рассказать биографию Сильванского, Я почти ничего не знал о нем, а потому с расспросами обратился к тем, кто могли бы хоть что-то рассказать об авторе «Старого Херсона». К сожалению, полученные мною тогда сведения о его жизни были мизерны и недостоверны. Но то было начало, а спустя несколько лет, в 1994 году, я стал более или менее целенаправленно заниматься поисками сведений о Сильванском, хотя он и не входил в круг моих главных исследовательских интересов. Результат проделанной работы - вот эта книга, которую вы, уважаемый читатель, держите в руках.

 

Сильванский и Андреенко-Нечитайло

Знакомство с жизнью и деятельностью Сильванского закономерно вызывает вопрос: что считать в не очень обширном его творческом наследии наиболее ценным? Здесь мнения могут разделиться. Однако возьму на себя смелость утверждать, что для херсонцев главным трудом Сильванского была и останется первая часть его несостоявшегося фундаментального исследования «Старый Херсон» - «Греческое предместье».

Она написана в доступном, легком стиле, в отличие от очерков о городе работы других авторов, например, А.Н.Чиркова, рассматривавшего сугубо исторические аспекты биографии Херсона, или того же А.С.Петражицкого, «разбавлявшего» свои исторические очерки города политической информацией сомнительного толка (в чем он, собственно, не был виноват) и, в основном, упиравшего на экономические выкладки в ущерб другим аспектам. Сильванский же уделил в «Старом Херсоне» много внимания религиозным и историко-культурным моментам.

Эту направленность издания усиливают и тщательно подобранные иллюстрации, в частности, два рисунка Михаила Андреенко-Нечитайло: «Дом с урнами по Богородицкой ул.» и «Старые резни». Сильванский высоко ценил творчество этого живописца и популяризировал его при каждом удобном случае. Так, годом раньше, когда вовсю масштабно праздновалось 10-летие Октябрьского переворота (кстати, в 1920-е годы такой термин широко употреблялся в печати и исследованиях; спустя же годы называть Великую Октябрьскую Социалистическую Революцию «каким-то» Октябрьским переворотом считалось невозможным и даже враждебным), Сильванский в Херсонской Центральной Библиотеке, как писала газета «Рабочий», «выставил свою коллекцию книг по искусству за 10 лет». Эта мини-выставка была открыта для посетителей 4 и 5 ноября 1927 года «с 12 часов дня до 8 часов вечера».

И хотя вряд ли на ней демонстрировались какие-либо работы Андреенко-Нечитайло, все же в своих пояснениях автор выставки не мог обойти имя этого херсонского художника.

Впрочем, в том же году Сильванский экспонировал семь работ Андреенко-Нечитайло на первой после 1917 года выставке херсонских художников, среди которых был и книжный знак одессита Христофора Дувартжоглу, находящийся сейчас в собрании М.А.Емельянова. Если вспомнить, что к тому времени живописец-новатор уже был эмигрантом, жившим в приютившей его и тысячи других россиян, которые не приняли Октябрьский переворот, благословенной Франции, то показ его работ на юбилейной выставке 1927 года и публикация их в книгах «Провинциальные книжные знаки», «Старый Херсон» и «Библиотеки Старого Херсона» может вызвать только восхищение смелостью Сильванского, проявившего гражданское мужество и верность мужской дружбе.

А что экспонирование работ «херсонского парижанина» (определение Е.А.Потапова) действительно было небезопасно для Сильванского, свидетельствует и вполне «идеологическая» рецензия на выставку, опубликованная тогда же в газете «Рабочий». Само ее начало звучит как приговор от имени власти участвовавшим в ней живописцам: «Первое общее впечатление, какое складывается после самого беглого обзора выставки и какое не рассеивается и при более близком знакомстве с нею, - это полный отрыв выставляющихся художников от современности, от ее темпа, от основных настроений переживаемого нами времени».

Рецензент выставки был квалифицированным в своем деле человеком, а потому не мог в середине статьи, ослабив ее пугающую идеологическую установку, не сказать несколько «аполитичных» слов о собственно художественной ценности экспонировавшихся работ: «Но если отрешиться от этого основного упрека - некоторой замкнутости художников, какой-то их изоляции от всего действенного своеобразия наших дней, то нельзя не признать большого чисто художественного интереса, вызываемого показанными произведениями, хотя бы и лишенными общественно-социальных мотивов».

По мнению автора рецензии, «наибольшую ценность на выставке» представляли, «несомненно, вещи Михайлова, Курнакова и Шовкуненко». Что же касается экспонировавшихся работ «херсонского парижанина», то, по его мнению, они «обращают на себя внимание», хотя и с оговоркой: «Нечитайло-Андреенко [...] кое-кто помнит, вероятно, как художника "дерзаний", представленного на выставке, однако, мало характерными вещами».

Юбилейную выставку херсонских художников посетило некое важное лицо из центра. Как писала газета «Рабочий», то был представитель Ассоциации художников Украины. Скорее всего, этот чиновник, как и автор цитированной статьи, мерой уровня экспонировавшихся работ избрал, прежде всего, идеологию. И хотя он таки отобрал несколько вещей для выставки в Харькове, вряд ли среди них была хоть одна, созданная Андреенко-Нечитайло.

Возвращаясь к теме иллюстраций «Старого Херсона», надо сказать, что в книге использованы и фотографии, сделанные как во второй половине XIX века - например, Потемкинского бульвара, Гостиного двора, Привозной площади, - так и в начале XX века, выпускавшиеся в виде почтовых фотооткрыток. К последним относится фотография памятника основателю Херсона князю Потемкину, сделанная местным фотографом В.П.Пещанским, который также был известным в городе коллекционером.

 

Сокрушительный удар революции

Собирательство херсонских книжников и коллекционеров носило универсальный характер, хотя в основе собраний каждого из них, несомненно, находились прежде всего книги. И вполне естественно, что отдельным интересом Сильванского в изучении истории культуры Старого и современного ему Херсона были библиотеки и книжные собрания. В 1928 году тиражом всего 100 экземпляров в Херсонской государственной типографии имени Ленина была отпечатана его маленькая книжечка «Библиотеки Старого Херсона». Сохранилось несколько ее экземпляров с надписями, сделанными рукой автора, которые свидетельствуют о том, что у книги был какой-то небольшой дополнительный тираж. Автор посвятил это скромное исследование памяти В.К.Шенфинкель.

Вполне возможно, что книжечка «Библиотеки Старого Херсона» задумывалась Сильванским как часть его большого труда о Старом Херсоне. Об этом, в частности, свидетельствует и ее название. Однако после «рецензии» в «Наддніпрянській правді» на вышедшую в свет первую часть задуманной им истории города от основания до современности - «Греческое Предместье» - он трансформировал этот раздел «Старого Херсона» и выпустил подготовленный материал уже в несколько ином виде.

Нельзя исключать и того, что на появление «Библиотек Старого Херсона» повлияло широкомасштабное и пустозвонное празднование 10-летия Октябрьского переворота. Взвешивая на весах истории проделанное ею во всех сферах жизни за этот период, ВКП(б) не могла нахвалиться своими «победами». Это касалось и так называемого «культурного фронта», включая такую его значительную, важную часть, как библиотеки. Херсонская газета «Рабочий» даже напечатала -на последней странице, внизу, мелким шрифтом - итоговый материал «Наши библиотеки за 10 лет». Разумеется, в этой области культурного строительства советской власти похвастать тоже было нечем, однако автор статьи, опубликованной под рубрикой «Что говорят цифры», умудрился приписать тоталитарному режиму «несомненные достижения».

В поле зрения этого «трубадура ВКП(б)», разумеется, попали только государственные библиотеки (частные собрания, как и частную жизнь своих граждан вообще, советская власть упорно «не замечала»). Напомнив о состоянии библиотечного дела в Херсоне в дореволюционный период, автор храбро «перекрывает» эти показатели «следующими красноречивыми цифрами» громких «побед» режима:

«К октябрю 1917 г. в г. Херсоне насчитывалось 3 библиотеки: Центральная Общественная Библиотека, 1-е ее отделение на Военном Форштадте и 2-е отделение на Забалке. Книжное имущество 3-х библиотек составляло 96.777 [томов] (81.080 - в Центральной] Библиотеке). Число читателей за этот год- 11.425 [человек] (8319 -в Центр[альной] Б[иблиоте]-ке). Число выданных книг - 297.876. Центральная библиотека в 1917 году была одною из самых мощных библиотек во всей России и на 1-м библиотечном съезде в Петербурге, по количеству выданных книг, занимала 3-е место во всей стране.

Рост библиотек в Херсоне, благодаря исключительно тяжелым условиям, какие выпали на его долю, когда он был в прифронтовой полосе во время гражданской войны и так жестоко пострадал во время голода [19]21-22 годов, сильно задержался.

Но, несмотря на все эти неблагоприятные условия, картина библиотечного дела в Херсоне представляется следующими красноречивыми цифрами: число библиотек - Центральная государственная] Библиотека (быв[шая] Общественная), большой обменный пункт ее на Сухарном, сельское отделение ее в пригородном селе Чернобаевка, близ Херсона, 1-е и 2-е отделения, 3-е отделение -Детская Центральная и 4-е отделение в Мельницах. Число книг в указанных библиотеках и отделениях - 267.015. Число читателей за последний отчетный год - 13423 [человек]. Число выданных книг - 380.337, из них выдаваемые в читальном зале Центральной] государственной] Библиотеки научные книги занимают 90%».

Сильванский как библиофил, исследователь и просто житель Херсона не мог принять такой «рапорт» советской власти о состоянии библиотечного дела в Херсоне. Ведь ситуация с ним действительно была не самой лучшей, тем более, что показатели 1927 года неправомерно сравнивались с показателями «дважды революционного» 1917-го (не считая целого ряда других потрясений, произошедших в тот период), когда населению Херсона было, в основном, не до книг. И книжечка «Библиотеки Старого Херсона» хоть в какой-то мере противостояла победным реляциям режима. Более того, она показала, как новая власть в действительности отнеслась к имевшимся в городе книжным сокровищам в виде частных библиотек, любовно собиравшихся их владельцами долгие годы. Разгром этих собраний стал мощным ударом по культуре Херсона, от которого она никогда больше не оправилась.

Во вступительном слове к своей книжечке Сильванский кратко рассказывает о библиотечном деле в Херсоне, начиная с основания города. И хотя он считает, что «памятка», как он называет свою книгу, «до некоторой степени может служить дополнением к "Провинциальным книжным знакам" в смысле регистрации херсонских экслибрисов», все же ее главный смысл состоит в рассказе о некоторых книжных собраниях, имевшихся в Херсоне и являвшихся частью общей культуры города. (Кстати, книга «Библиотеки Старого Херсона» стала предметом выступления ленинградского исследователя и библиофила Б.М.Чистякова на одном из собраний Ленинградского Общества экслибристов, о чем есть сведения в «Летописи ЛОЭ» за 1931 год).

Сильванский не скрывает того, что революция 1917 года нанесла сокрушительный удар по этим книжным собраниям. Правда, он не пишет об этом напрямую - с обвинениями и гневными разоблачениями сущности новой власти. Но в его корректных констатациях вопиющих фактов уничтожения тщательно формировавшегося в течение десятилетий того или иного книжного собрания звучит нескрываемый укор установившимся порядкам, совсем не тяготевшим к сохранению и приумножению культуры. Разве можно спокойно воспринимать сдержанный рассказ автора о том, например, что «в 1920 году библиотека Юферова была национализирована, часть книг утрачена» (только в Херсоне С.В.Юферов хранил до 2000 томов)? Развенчанием вандализма новых порядков звучат и строки из описания библиотеки Н.В.Волохина, чье книжное собрание, состоявшее из нескольких тысяч томов, в том же 1920 году также было национализировано, а «во время перевозки книг часть их, довольно значительная, была расхищена». Те же книги из собрания Волохина, которые сразу поступили в Херсонскую Центральную библиотеку, и спустя без малого десять лет - в 1928 году - все еще не были каталогизированы, что могло служить благодатной почвой для их постепенного расхищения и уничтожения.

Поэтому исследование «Библиотеки Старого Херсона» -это не столько рассказ о немногочисленных книжных собраниях, имевшихся в городе и составлявших его гордость, сколько реквием по разрушенной, погибшей старой культуре, увы, невосстановимой, ушедшей в историю вместе с теми, кто долго и кропотливо ее создавали.

 

Библиотека Сильванского

Ушло в небытие и книжное собрание самого Сильванского, которое он долгие годы тщательно собирал и которое так охарактеризовал в своем исследовании «Книжные знаки Александра Скворцова» (Херсон - Саратов, 1929): «Библиотека около 1000 томов. Искусство, библиография, книговедение, юриспруденция. Собрание книжных знаков и литература о них». Лишь отдельные экземпляры книжного собрания Сильванского чудом уцелели и сохранились в библиотеках некоторых херсонских коллекционеров. По свидетельству В.А.Быстрова, «уезжая в Москву, Сильванский часть своей библиотеки оставил Курнакову; дарственные надписи художников и искусствоведов на этих книгах свидетельствуют о его творческом общении с художественной интеллигенцией Москвы, Ленинграда, Саратова, Казани». О своей библиотеке Сильванский сдержанно рассказывает в книге «Провинциальные книжные знаки». Собственно говоря, он упоминает не столько саму библиотеку, сколько основные, видимо, определяющие для его собрания экслибрисы. Прежде всего, это четырехгранный книжный ярлык размером 71x63 мм, отпечатанный на меловой бумаге с гравюры на дереве. Он геральдический, одноцветный, с изображением фамильного герба Сильванских. На нем надпись: «Изъ книгъ С.Сильванскаго № ». Знак был нарисован его владельцем в 1915 году. Упоминание о нем есть в № 9 петербургского «Вестника литературы» за 1915 год, а также в известной работе У.Г.Иваска «Описание русских книжных знаков» (выпуск III) и исследовании «Книжные знаки русских художников».

Также в «Провинциальных книжных знаках» упомянуты два других экслибриса из собрания Сильванского, имеющие отношение к его библиотеке: четырехгранный работы художника М.Ф.Андреенко-Нечитайло(1915)размером 145x127 мм -декоративный, одноцветный, отпечатанный с помощью цинкографии на меловой бумаге с изображением группы кукол и надписью: «Ex libris С .А Сильванскаго. М.Н-А. 15 г.», и такой же экслибрис, но размером поменьше - 78x66 мм.

Характеризуя этот удивительный, ни с чем не соотносимый в известной нам части биографии и творчества Сильванского экслибрис, искусствовед Л.И.Корсакова, в частности, отмечает: «Необычайно просто пирамидальное построение с оригинально вмонтированными четырьмя куклами в пышных юбках со стилизированными цветами. Изображение интригует неизвестной нам чертой личности владельца экслибриса (а возможно, и художника). Пятном контрастных - черного и белого - [цветов] достигается выразительность художественного образа».

Книга «Провинциальные книжные знаки» имела большой успех на всей территории бывшего Советского Союза, разумеется, в среде таких же, как и Сильванский, увлеченных библиофильством людей, знающих толк и в экслибрисах, и, шире, в искусстве. Поводом для ее издания послужило, по словам автора, то обстоятельство, что '«литература последних лет штемпельным и топографическим книжным знакам внимание не уделяет». Поэтому Сильванский «включил их в свое описание», «считая, что и эти книжные знаки - наравне с художественными - служат показателем распространения книгособирательства». Его краткое вступительное слово к книге заканчивается так: «Я надеюсь, что мой скромный труд не будет лишней страницей в литературе о русских книжных знаках, тем более, что появление целого ряда описываемых exlibris'ов относится к тем годам революционного периода (1917-1920 гг.), которые дают пробел в регистрации книжных знаков».

 

Библиофилы Старого Херсона

Если бы Сильванский знал тогда, какой важной окажется его книга для последующих поколений херсонцев, интересующихся историей культуры своего города! Ведь в ней - пусть и очень кратко, порой даже бегло - рассказывается о тех увлеченных, интеллектуальных людях Херсона начала XX века, которые, каждый по-своему, в силу своих возможностей и устремлений, создавали то, что так притягивает нас сегодня и что, в основном, не сумело преодолеть сопротивления эпохи и погибло в толще лет. Сильванский своими заметками сохранил имена и некоторые биографические данные цвета херсонской интеллигенции, которая на рубеже XIX и XX веков своим примером служила другим в постижении и приумножении духовных ценностей.

Описывая книжные знаки, он упоминает Моисея Григорьевича Бунцельмана - «правозаступника, секретаря и юрисконсульта Херсонского отделения Госбанка», который имел «библиотеку из книг по специальности». Здесь же воспроизводится его экслибрис работы М.Ф.Андреенко-Нечитайло, созданный художником в 1919 году и отпечатанный способом цинкографии в 1926-м.

К книжному собирательству был охоч и бывший начальник херсонской тюрьмы Всеволод Николаевич Войнич, имевший в начале XX века неплохую библиотеку и свой книжный знак в виде штемпеля с надписью: «Домашняя библіотека В.Н.Войничъ». Не забыл автор книги упомянуть и Юлиана Онуфриевича Гержода, в последние десятилетия XIX века служившего секретарем Херсонской Казенной Палаты, а в 1894 году выехавшего в Варшаву, «где и умер в 1900 году». Он имел овальный книжный штамп с изображением фамильного герба с надписью: «Leliwa Юл. Гержодъ», изготовленный во второй половине XIX века.

Также Сильванский привел данные о выдающемся деятеле истории культуры Херсонщины Викторе Ивановиче Гошкевиче (1860-1928) - «археологе, основателе и хранителе Херсонского Археологического Музея», - сообщив некоторые подробности его биографии: «Производил многочисленные раскопки в Ольвии и других местах Южной России. Издавал первую в Херсоне газету "Юг", вышедшую в 1898 году, и Летопись Херсонского Археологического Музея, выпустив за период с 1910 по 1916 годы семь ее номеров. Кроме Летописи, им составлены и изданы труды: "Замок князя Симеона Олельковича и летописный городец под Киевом" (Киев, 1890) и "Клады и древности Херсонской губернии" (Херсон, 1903). Библиотека В.И.Гошкевича, в которой было много книг с автографами, целиком вошла в библиотеку Херсонского Музея». Здесь же упоминается овальный книжный штемпель с обрезанными концами размером 20x36 мм с надписью: «Изъ библіотеки В.И.Гошкевича», изготовленный во второй половине XIX века.

В книге «Провинциальные книжные знаки» упоминается и об овальном книжном штемпеле размером 19x38 мм херсонца В.А.Заранкина с надписью: «Изъ книгъ В.Заранкина», изготовленном около 1910 года. Больше сведений содержится о Владимире Зиновьевиче Зильберштейне - старшем враче Народной больницы № 2 в Херсоне: «Родился в 1886 году, воспитывался в Херсонской Мужской гимназии, окончив ее в 1905 году. В 1910 году окончил с отличием Медицинский факультет Новороссийского университета и с конца 1910 года - до переезда в Херсон в 1917 году - состоял земским врачом в Херсонском уезде. Библиотека В.З.Зильберштейна заключает в себе около 2500 томов книг на русском, французском и немецком языках. Главные отделы библиотеки: 1. Медицина. 2. История искусств. 3. История литературы. 4. Беллетристика». Он имел четырехгранный декоративный книжный ярлык размером 81x104 мм, одноцветный, отпечатанный способом цинкографии, с изображением атлетически сложенного человека, раздвигающего скалы, с надписью: «Ex libris D-re Silberstein». Этот книжный знак был создан в 1914 году в Риме братом В.З.Зильберштейна - Федором Зиновьевичем, военным врачом, жившим в Николаеве, где он умер в январе 1927 года.
На страницах книги Сильванский редко сообщает о херсонцах, имевших свои библиотеки и книжные знаки, не приводя при этом, как в вышеупомянутом случае с В.А.Заранкиным, никаких биографических данных. Так, ничего он не пишет об А.М.Кефели, имевшем книжный ярлык второй половины XIX века с очень своеобразной надписью на нем: «Библіотека А.М.Кефели. Угодно такъ всегда судьбе: Когда дашь для прочтенья книгу, Иль изорвутъ ее тебе, Или взаменъ получишь фигу», и Борисе Филипповиче Мамаенко, чей экслибрис представлял собой простой четырехгранный одноцветный типографский ярлык с текстом: «Библіотека Б.Ф.Мамаенко. ОтдЪлъ № ». Нет биографических сведений и об упомянутом в книге М.Г.Олевинском, а только лаконично сообщается о его книжном штемпеле второй половины XIX века размером 30x60 мм с надписью: «Библіотека М.Г.Олевинскаго».

В «Провинциальных книжных знаках» описаны и несколько вариантов экслибриса Лазаря Михайловича Люблина - бывшего присяжного поверенного, библиотека которого «состояла из книг по специальности и заключала до 500 томов». Его одноцветный декоративный книжный ярлык размером 155x75 мм, отпечатанный способом цинкографии на серой бумаге, представлял собой изображение «нагого мужчины, поднявшего руку к звезде» с надписью: «Per aspera ad astra. Ex libris L.Lublin» с подписью: «Sma917». Он был создан Ф.З.Зильберштейном, изготовившим книжный знак и для другого херсонца - Льва Ароновича Литинского, бывшего ординатора лечебницы Красного Креста в Херсоне. Как сообщает Сильванский, на момент выхода книги «Провинциальные книжные знаки» Литинского уже не было в живых, а его библиотека, состоявшая из книг по медицине, была распродана. Описанный книжный знак этого херсонского библиофила имел размер 77x79 мм, он был декоративный, одноцветный, отпечатанный способом цинкографии на сероватой бумаге «с изображением сидящего человека, у которого в одной руке свиток, а на другой - филин». Надпись на экслибрисе гласила: «Optimi consilarii mortuii libris Льва Литинскаго».

Сильванский не забыл упомянуть и о, в общем-то, незатейливых экслибрисах Владимира Павловича Пещанского, о котором сообщает такие сведения: «Гражданский и военный инженер, имел библиотеку по вопросам искусства. В 1922 году библиотека В.П.Пещанского частью была продана, а частью вывезена им во Львов вместе с собранием икон ХVІ-ХVIII ст., фарфора и старинных украинских ковров». Первый книжный знак Пещанского представлял собой штемпель размером 17x32 мм с надписью: «Собраніе В.П.Пещанскаго № », а второй - четырехгранный декоративный одноцветный ярлык синего тона с изображением на книге черепа в лавровом венке с надписью: «Ex Libris В.П.Пещанскаго», нарисованный владельцем в 1921 году.

Несколько слов автором книги сказано о Л.А.Пивоварове - бывшем секретаре Херсонской Уездной Земской Управы, имевшем декоративный книжный штемпель размером 28x50 мм, изготовленный во второй половине XIX века, с надписью: «Библіотека Л.А.Пивоварова», а также преподавателе древних языков Херсонской Мужской гимназии Мельхиоре Осиповиче Рачковском, пользовавшемся круглым штемпелем с надписью: «Ex libris Melchiori Ratschkowsky».

 

Кануло в Лету

Одновременно Сильванский описал и основные книжные собрания, находившиеся в херсонских гимназиях, училищах, различных обществах, управах, правлениях, школах, прогимназиях, книжных магазинах: Гимназии В.И.Марченко, Коммерческом училище В.Д.Колесова, Мариинско-Александровской II Женской гимназии, Польской библиотеке Общества помощи бедным, Профессиональном обществе Приказчиков, Управлении Работ в устьях Днепра, Херсонском Городском 4-классном училище, Херсонской Губернской Земской Управе, основанной в 1872 году Херсонской Общественной Библиотеке (в 1927 году насчитывавшей 183000 томов), Херсонской II Мужской Гимназии, Херсонском Земском Опытном поле, Херсонской Земской Психиатрической лечебнице, Херсонском Земском Сельскохозяйственном училище, Херсонской Земской Фельдшерской школе, Херсонском Многолавочном Рабочем Кооперативе, основанной в 1863 году Херсонской I Мужской Гимназии («в 1918 году заключала в себе 5947 названий в 11647 томах»), Херсонской Мужской Прогимназии, основанных в 1852 году Книжном магазине М.О.Шаха и библиотеке при нем, Обществе Акушерок, Модлинском 57-м пехотном Генерал-Адъютанта Корнилова полку, Днепровском Земстве.

Также Сильванским описаны книжные знаки библиотек Садовской второклассной учительской Женской школы, Каховского Общества (содержавшего Общественную Библиотеку), Культурно-просветительского кружка села Старая Збурьевка, Днепровского Завода (село Каменское), Днепровского Общественного Собрания (Алешки), Дорпрофсожа Западной [железной] дороги.

Из всех этих и других, не указанных автором, многочисленных собраний - за исключением, пожалуй, только фонда Общественной Библиотеки, - суммарно насчитывавших десятки тысяч томов, до нашего времени дошли в лучшем случае несколько десятков потрепанных временем экземпляров...

 

Песни сердца

Сергей Сильванский увлекался не только библиографией, экслибрисами, историей культуры, собиранием книг и коллекционированием предметов искусства, В 1928 году в Херсоне вышла его первая и единственная стихотворная книжечка «Песни сердца». На ее фронтисписе автор поместил рисунок работы М.Ф.Андреенко-Нечитайло не сохранившегося до нашего времени надмогильного памятника начала XIX века.

Он находился на старейшем кладбище города, распложенном возле церкви Всех Святых, - «Херсонском Некрополе», как его называл Сильванский. «Подробность графического языка, - характеризует этот рисунок искусствовед Л.И.Корсакова, - с использованием линейного контура и штриховки, отвечает романтическому характеру изображения, исполненного явно с натуры».

Помещенные в книге «Песни сердца» десять стихотворений нельзя с полным правом назвать поэзией, поскольку едва ли не каждый стих содержит различные версификационные ошибки, несовпадение ритма, явно ученический, подражательный стиль. Видно, стихосложением Сильванский занимался нечасто, а только тогда, когда его сердце воистину пело.

Содержание стихотворений говорит о том, что чаще всего поэтическое вдохновение приходило к нему под воздействием любовных чувств. К сожалению, не все стихи в книге «Песни сердца» датированы, а потому трудно установить, в какой именно период жизни Сильванский больше всего томился любовными переживаниями. Книга не предназначалась для продажи и была отпечатана крохотным тиражом в 25 экземпляров для близких автору людей. Имеющийся сейчас в Херсоне единственный экземпляр «Песен сердца» - № 21 - хранится в фондах Краеведческого музея. На нем надпись: «Василию Васильевичу Матяшу автор. 24/1 - 28 г.». Такая датировка позволяет предположить, что книга «Песни сердца» вышла в свет либо в последних числах декабря 1927 года, либо в середине января 1928 года.

Сильванский подарил этот экземпляр своего уникального издания, полиграфически выполненного весьма скромно, Василию Васильевичу Матяшу (1907-1942) - и как талантливому журналисту, и как своеобразному, поэту, члену Херсонской Ассоциации пролетарских писателей (ХАПП). Его стихи, преимущественно публицистического характера, носившие на себе печать подражания «революционной» поэзии В.В.Маяковского, часто появлялись в херсонских газетах 1920-х годов «Рабочий», «Червоний селянин», «Экстренный выпуск», «Наддніпрянська правда». Вот один из образчиков поэзии Матяша 1928 года, имеющий общественное звучание:

 

В ПОХІД

Удосвіта гудки стривожили квартали,

Удосвіта пролинули гудки...

І гамором пісень бадьоро розірвали

Нічну пітьму коммольці-юнаки!

В похід! В похід! - гучить ріжок.

Шикуються і хлопці, і дівчата...

Рушай! І рушив молоди поток,

Минаючи поснулі хати.

 

А місто спить і блимають зірки.

На вулицях - вітрець і спокій.

У марші й у піснях дзвінких

Далеко десь завмерли кроки...

 

Из десяти стихотворений этой уникальной книги Сильванского четыре представляют собой своеобразные стихотворные пейзажи - «Желание» (1913), «На Днепре» (1914), «В минуты воспоминаний» (1919) и «Утро в городе» (без даты). Остальные - дань неразделенной любви. В них лирический герой (автор) всей душой, всем сердцем тянется к той, единственной, любовь к которой доставляет ему столько переживаний и мук. Страдания его сердца особенно рельефны в стихотворении «Не люби!», в котором он в самой категорической форме из строфы в строфу несет, как флаг, отчаянный рефрен: «Не люби! Никогда не люби!». Да и названия некоторых стихотворений буквально кричат о его раненой любовью душе.

К сожалению, пока не удалось установить предмет столь бурных душевных страданий Сильванского, запечатленных всего в нескольких дошедших до нас не совсем умелых его стихотворениях, выдающих пылкую, страстную натуру автора. Скорее всего, они посвящались той женщине, которая стала его первой женой.

В 1923 году Сильванский пишет стихотворение «После встречи», в котором говорит о неразделенной, безнадежной любви:

 

...Сегодня вновь я встретил Вас нежданно.

И сердце вновь томится и болит...

И молотом в мозгу одна лишь мысль стучит -

Зачем, зачем, когда любить не данно?..

 

Примерно в то же время им было написано стихотворение без названия, последняя строфа которого звучит так:

 

...Но помыслы мои и все мои мечтанья

Прикованы лишь к Вам - избраннице раба...

И я боюсь теперь последнего свиданья,

Боюсь, что сказку оборвет жестокая судьба...

 

Но едва ли не самым примечательным стихотворением книжечки Сильванского «Песни сердца» можно назвать четырехстрофный стих «Утро в городе». Автор вдохновенно описывает в нем - поет даже! - утро в современном ему Херсоне, Под его пером обыденная картина просыпающегося города становится гимном любви к своей малой родине. Да иначе и быть не могло: не любя так страстно уютный, зеленый, тихий провинциальный Херсон, Сергей Сильванский не смог бы отдать ему столько своих душевных и интеллектуальных сил, стремясь сохранить в разнообразных книгах, исследованиях, брошюрах, статьях, экслибрисах, письмах память о его истории, культуре, людях.

 

Сергей СУХОПАРОВ Ноябрь 2001 - февраль 2002 гг. 




 

Сухопаров Сергей Михайлович Что сделало земство в Херсонском уезде